В тот вечер в клубе пахло потом и свободой. Именно свободу искал Цзян Чэн, хирург, чьи руки недавно шесть часов спасали чью-то жизнь. Музыка била в виски, тела сливались в танце, и он смеялся, запрокинув голову, с бокалом чего-то холодного и сладкого в руке.

Именно тогда он увидел его. Альфа, стоявший у бара, будто магнит, притягивающий взгляды, но отталкивающий близость своей холодной, безупречной аурой. Лань Сичень. Высокий, с идеальными чертами лица, одетый так, будто его костюм стоил больше, чем месячная зарплата Цзян Чэна. Их взгляды встретились через толпу: острый, насмешливый взгляд омеги и глубокий, изучающий взгляд альфы.

Приглашение было немым, но понятным. Цзян Чэн, всегда игравший с огнём, подошел первым.

Сначала была только внешность. Невероятная, почти скульптурная. Затем секс в ту же ночь, на заднем сиденье чёрного ленд крузера, вдали от грохота клуба. Грубый, интенсивный, дурманящий. Сичень знал, как прикоснуться, где укусить, чтобы по спине пробежала дрожь, а в ушах зазвенело.

А потом, уже утром, когда Цзян Чэн в душе готовился к привычному «пока-пока», друг прислал ему ссылку.

«Ты знаешь, с кем провел ночь? Это Лань Сичень. Тот самый».

Миллиардер. Из той семьи, чьё имя знала каждая газета.

***

Ухаживания были стремительными и ослепительными. Букеты редких черных орхидей, которые появлялись в ординаторской после сложной операции. Браслет на тонкую кисть хирурга, не кричащий, но эксперты бы оценили его в стоимость хорошей квартиры. Вечерние ужины в местах, где не было меню, а было только пожелание гостя. Сичень был остроумен, начитан, умел слушать и мог быть невероятно нежным. Он обожествлял Цзян Чэна, его ум, его профессию, его строптивый характер.

-Ты как львёнок, которого нельзя приручить. И я не буду. Просто позволь мне быть рядом,—говорил он, целуя внутреннюю сторону запястья омеги.

Они начали встречаться, а через два месяца Цзян Чэн, поддавшись на уговоры и собственное растущее чувство, переехал в пентхаус Лань Сиченя с панорамными окнами на весь город. Первые недели были похожи на сказку.

Но трещины появились быстро.

Сначала это было незаметно. Вопрос, сказанный слишком спокойно: «Кто этот бета, с которым ты сегодня смеялся перед входом в больницу? Старый друг? Какой именно друг?» Легкое неодобрение, когда Цзян Чэн собирался на очередную встречу с коллегами-омегами. Постепенно подарки стали не просто жестами внимания, а метками, трофеями. «Носи это кольцо когда выходишь. Пусть все видят». А его телефон начал разряжаться с подозрительной скоростью.

Сначала это даже забавляло. Ревность такого человека льстила. Цзян Чэн дразнил его, намеренно рассказывая о поклонниках, наслаждаясь вспышкой в темных глазах альфы, которая позже, в спальне, превращалась в яростное обладание.

Но забава сменилась раздражением, а затем тревогой.

-Ты опоздал на 4 часа. Пробки? Или все-таки ужин с тем интерном?—голос Сиченя был ледяным. Он стоял у окна, его силуэт казался огромным в темноте комнаты.

-Я делал экстренную операцию, Сичень! Мозги на стенке, в прямом смысле!—взорвался Цзян Чэн, скидывая кроссовки

-Ты мог бы позвонить. Я волновался. Ты сам знаешь, что в вашей больнице слишком много альф.

-О боги, я хирург! Они мои коллеги! Зачем ты вообще поджидаешь меня до поздней ночи?!

-Ты мой омега. Мне не все равно, где ты,—прозвучало не как заявление, а как закон.

Их ссоры стали частыми, громкими, разрушительными. Цзян Чэн задыхался. Эти стены, обтянутые шелком, эта мебель ручной работы, этот вид.. всё стало золотой клеткой. Сичень не запрещал ему работать, нет. Он просто хотел владеть каждой секундой его жизни вне операционной. Контролировать, окружать, поглощать.

Однажды ночью, после особенно тяжелой смены, когда Цзян Чэн мечтал только о тишине и сне, он нашел в своем портфеле новый подарок. Крошечный, изящный трекер в виде брелка для ключей. Элегантный, дорогой и абсолютно понятный в своем посыле.

Он не стал кричать. Он просто взял брелок, вышел в гостиную, где Сичень работал за ноутбуком, и положил его на полированный стол рядом с его рукой.

Лань Сичень поднял взгляд. В его глазах не было ни смущения, ни раскаяния. Была лишь тихая, всепоглощающая уверенность и та самая искра, которая когда-то привлекла Цзян Чэна.

-Для твоей же безопасности, А-Чэн. Этот мир жесток. А ты слишком драгоценен для меня, чтобы тебя потерять,—тихо сказал альфа.

Цзян Чэн посмотрел на мужчину, которого полюбил и впервые увидел не защитника, а тюремщика. Он посмотрел на роскошь, что его окружала, на этого невероятно красивого, умного, страстного альфу, который любил его до одержимости.

И в тишине пентхауса, под пристальным взглядом Лань Сиченя, Цзян Чэн, омега, который побеждал смерть на операционном столе, задал себе единственный важный вопрос: что ему дороже: эта любовь, похожая на удушье, или его свобода, пахнущая сладким кофе и независимостью?

Он еще не знал ответа. Но он почувствовал, как его пальцы, те самые, что зашивали разорванные артерии, непроизвольно сжались в кулаки.

Тишина висела в воздухе долго. Она звенела в ушах Цзян Чэна громче любой ссоры. Лань Сичень не оправдывался. Он просто смотрел. Это был взгляд не влюбленного, а владельца, столкнувшегося с непокорным активом.

-Свобода,—наконец произнес Сичень, отчеканивая каждое слово,—это иллюзия, А-Чэн. Особенно для таких, как ты. Ярких. Неосторожных. Я даю тебе больше, чем любая твоя "свобода" когда-либо смогла бы предложить.

Цзян Чэн рассмеялся, и этот звук был сухим и колючим.

-Ты даешь мне клетку с бриллиантовыми прутьями. А я устал сверкать. Я хочу пахнуть йодом и усталостью, а не твоим дорогим одеколоном и страхом.

Цзян Чэн попытался отвоевывать пространство. Он задерживался в больнице, ходил с коллегами в ближайшую забегаловку, игнорируя звонки и сообщения. Сичень не кричал. Он действовал.

Сначала «исчез» ключ от квартиры Цзян Чэна, той, которую он сдавал, переехав к Сиченю. Арендаторы съехали, а новый договор внезапно «застрял» в юридическом отделе компании «Лань». Потом начались проблемы в больнице. Давление со стороны высших инстанций на главврача, тонкие намеки о «неэтичном поведении» одного из талантливых хирургов-омег. Цзян Чэна не увольняли, но его начали обходить при распределении интересных и сложных случаев. Его изоляция росла.

-Твоя машина в сервисе? Мой водитель отвезет тебя куда угодно,—сказал Сичень, когда Цзян Чэн вечером собирался куда-то выйти.

Водитель, конечно, делился маршрутом омеги.

Ревность превратилась в паранойю. Однажды, вернувшись домой, Цзян Чэн не нашел своего старого ноутбука, где были его исследования, личные фото, переписка с сестрой.

-Он был старый и мог быть взломан. Я заказал тебе новый,—сказал Сичень, поглаживая его по волосам. В его прикосновении была непоколебимая уверенность.

Последней каплей стал корпоратив. Цзян Чэн пил и танцевал, на два часа забыв о давящей тяжести своей «роскошной» жизни.

Сичень, конечно, узнал о корпоративе позднее. И он приехал.

Он вошел в зал, и толпа расступилась перед ним. Он был безупречен в смокинге, холоден и красив, как ледяная вершина. Его глаза нашли Цзян Чэна посреди зала, смеющегося с каким-то молодым альфой. Взгляд Сиченя не выразил ничего. Но Цзян Чэн почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холод.

Той ночью, дома, не было ссоры.

-Ты мой,—тихо сказал Сичень,— Только мой. Навсегда. Ты можешь бегать, А-Чэн. Но мир слишком мал, чтобы спрятаться от меня.

Сичень молча снял с него пиджак, его пальцы скользнули по коже, заставляя её покрываться мурашками не от желания, а от ужаса. Это было обладание, лишенное даже страсти, простое утверждение права.

А через пару дней Цзян Чэн увидел в своём телефоне, в чате с друзьями надпись «не удалось доставить сообщение». Все его заблокировали.

В больнице, с кем бы он не пытался заговорить, все проходили мимо.

И Цзян Чэн за это устроил очередной скандал дома, вечером на кухне. Он знал, что это рук Лань Сиченя.

И через неделю его уволили. Без нормальных объяснений. Лишь «сказали те, что сидят выше.»

*** Цзян Чэн стоял посреди безупречно чистого пола и смотрел на свой старый рюкзак, засунутый в дальний угол гардеробной. В нём лежали паспорт, немного наличных, старый телефон. Сичень не желал его отпускать, а план побега казался сейчас детской и наивной затеей. Куда бежать от человека, чьи ресурсы казались безграничными?

Он попробовал. Через неделю, сказав, что едет на встречу с друзьями. Лань Сичень кивнул, поцеловал в лоб.

Но на полпути автомобиль заглох. А через десять минут подъехал знакомый, чёрный ленд крузер, из него вышел сам Лань Сичень с выражением разочарования на красивом лице.

— Машина подвела. Как хорошо, что я проезжал рядом,—сказал он, открывая дверь. Его глаза сказали всё остальное: Не убежишь.

Той ночью не было грубого секса. Была медленная, почти ритуальная близость, где каждое прикосновение Сиченя было и лаской, и клеймом, и напоминанием. А на утро на тумбочке лежало кольцо с бриллиантом.

Обручальное.

Цзян Чэн не надел его. Он смотрел на кольцо, пока Сичень не вошёл в спальню, молча взял его и аккуратно положил обратно в бархатную коробку.

-Когда-нибудь,—тихо сказал он. И это «когда-нибудь» прозвучало неотвратимее любой угрозы.

И Цзян Чэн сломался. Не с грохотом, а с тихим, жалобным звуком. Огонь в его глазах, тот самый, что Сичень обожал, погас. Он перестал спорить, через месяц выпросив устроиться обратно в больницу.

Перестал задерживаться. Он выходил из дома только в больницу и обратно, под присмотром водителя и телохранителя, что ждали у входа с начала его рабочего дня. Он стал идеальным, тихим, послушным омегой. Он носил подарки, улыбался на званых ужинах и смотрел в окно пентхауса на город.

Сичень был доволен. Наконец-то его драгоценность была в безопасности.

Под контролем.

Однажды вечером, через год после того корпоратива, Цзян Чэн стоял на огромном балконе. Сичень был в отъезде, но дом был полон его слуг, его камер, его присутствия. Внизу кипела жизнь, огни, свобода. Он поднес к губам бокал дорогого виски, которое когда-то любил. Оно казалось ему пеплом.

Он вспомнил свои руки в хирургических перчатках, держащие жизни. Вспомнил смех в грязном баре после смены. Вспомнил вкус дешевого пива и дорогой свободы.

А затем он вспомнил взгляд Сиченя. Не ревнивый, не гневный. Победивший. И понял, что проиграл. Не в ссоре, а в войне за самого себя. Его «я» растворилось в желаниях, страхах и правилах Лань Сиченя. Не было никого кто мог бы стать лучиком счастья в этой клетке. Омегу давно перестали радовать вещи, от которых раньше он искрился как звёздочка. Даже хорошо выполненная работа перестала приносить былое счастья и удовлетворение.

Цзян Чэн,поставивший на ноги сотни людей, не смог исцелить себя. Он посмотрел в ночное небо, на отражение прекрасного, сломленного мужчину в темном стекле витражной двери.

Плохой конец наступил не тогда, когда он упал с высоты. Плохой конец наступил раньше. Он наступил в тот самый момент, когда он перестал бороться и принял золотую клетку как свой единственно возможный мир. Он дышал, его сердце билось, но огонь, который когда-то так манил Лань Сиченя, потух навсегда. Он стал идеальным украшением пентхауса. Идеальным, послушным, пустым.

А Лань Сичень, обнимая его ночью думал, что наконец-то обрел полное счастье. Он так и не понял, что любил лишь отблеск того дикого пламени, которое сам же и задул. Теперь в его руках оставался только холодный, безупречный пепел.